Важность прошлого опыта церквей

28-03-2011, 09:29 | Раздел: Психология
Важность прошлого опыта церквейПозиция, изложенная в предыдущем разделе, открытая для нападения как со стороны людей, считающих любую религию обманом и выдачей желаемого за действительное, так и со стороны судящих церкви как институции, безоговорочно и полностью недостойные самых верь, которые они проповедуют.

Полемика с критиками первой группы не входит в задачи нашего исследования истории, поэтому мы ограничимся второй и искренне признаем, что наши критики имеют достаточно материала для своих обвинений. Вожди христианской церкви, например, во все времена, от древнейшего и до настоящего, очевидно збочувалы с прямого пути и доходили почти до отрицания своего основателя, усваивая каверзнисть и лицемерие иудеев, политеизм и идолопоклонничество греков, а также нескрываемое отстаивания своих имущественных интересов, унаследованное от римлян. И другие высшие религии не менее уязвимы к критике из подобных позиций.

Такие преступления можно объяснить — но никак не оправдать — саркастической репликой одного остроумного епископа викторианской эпохи, который на вопрос, почему духовенство такое глупое, сказал:

"А чего еще можно ожидать? Ведь мы все вышли из светского общества. Церкви состоят не из святых, а с грешников, и, подобно школ, при любой эпохи и любого общественного строя, не могут намного опережать общество, в котором они живут, развиваются и поддерживают свое существование. Однако оппонент нашего викторианского епископа мог бы возразить на его зачипливу и грубую ответ, что его церковь делала свой выбор не из сливок того же светского общества, а с мутного осадка.

Одно из обвинений против христианской церкви, неоднократно выдвигалась ее политическое настроенными противниками в новейшем западном мире, заключается в том, что она постоянно тормозила социальный прогресс. «По мере того, как от семнадцатого века и далее с захиднохристиянського мира развивалась постхристианским западная цивилизация, церковь, справедливо опасаясь распространения доктрины отделения ее от государства и поворота к неопоганства, ошибочно отождествляла веру с социальной системой, уходящей в небытие.

Следовательно, ведя интеллектуальный арьергардных бой против „либеральных“, „новейших“ и „научных“ ошибок, она опрометчиво вкидалася в политический архаизм, поддерживала феодализм, монархию, аристократию, „капитализм“ и вообще ancien regime, становясь союзником, а часто и орудием реакционных политиков, были такие же антихристиане, как и обычный „революционный“ противник. Отсюда и незавидная политическая репутация современного христианства: в девятнадцатом веке оно едналося с монархией и аристократией с целью заклеймить либеральную демократию; в двадцатом столетии она соединяется с либеральной демократией, чтобы заклеймить тоталитаризм.

Таким образом, еще со времен Французской революции она [неизменной отстает от времени на одну политическую фазу. И это, конечно, главный пункт марксистской критики христианства в новейшем мире. Христиане могли бы ответить на эту критику так: когда гадаринськи свиньи расколотой цивилизации стремглав гонят с утеса навстречу своей гибели, возможно, именно церковь должна держаться позади того стада и отвлекать скилькимога больше их глаз назад, на верх крутому склону».

Тех, для кого религия представляет собой сущую ерунду, приведенные и подобные им обвинения, которых можно выдвинуть очень много, только утвердят в убранных ними взглядах. С другой стороны, тех, кто, как и автор этого исследования, уверен, что религия является важнейшим фактором в жизни, это убеждение может побудить к весьма долгосрочного взгляда на вещи; заставит вспомнить прошлое, которое, несмотря на свою относительную кратковременность, теряется в тумане древнейших веков, и заглянуть будущее, которое, если его не Урве самоубийство человечества, совершенное с помощью водородной бомбы или какого иного chef d 'oeuvre * западной технологии, должна достигнуть в почти непостижимые глубины вечности.
Это был не первый известный истории случай столкновения религии и рационализма. Зафиксировано не менее двух старые прецеденты. Чтобы выявить ближе к нам во времени, достаточно вспомнить, что четыре ныне здравствующие высшие религии на предыдущих этапах своей истории столкнулись каждая из тем или иным ранним проявлением рационализма — и каждая сумела дойти с ним согласия.

Нынешняя ортодоксальная теология каждой из них возникла как следствие приспособления к устоявшейся светской философии, ее религия на своем восходящем пути состоянии была ни отвергнуть, ни даже проигнорировать, потому что эта школа мысли определяла менталитет культурного меньшинства общества, в то время была сферой деятельности церкви. Христианская и исламская теологии стали презентацией христианства и ислама языке эллинской философии, индуистская теология трактовала индуизм через понятие индской философии, тогда как махаяна сама была одной из течений индской философии, впоследствии превратилась в религию, не перестав быть одновременно и философской школой.

Но и это еще не было первым таким эпизодом. Философии, в то время, как высшие религии, развиваясь, должны были считаться с ними, уже составили четко определены системы идей, когда представляли собой активные интеллектуальные движения, и вот на цен ранней стадии существования и роста — ее можно сравнить с соответствующей стадией развития новейшей западной науки — эллинская и Индская философии не раз сталкивались с языческими религиями, которые эллинская и Индская цивилизации унаследовали от первобытного общества.

На первый взгляд может показаться, будто эти два прецедента вселяют надежду. Когда человечество пережило два предыдущих столкновения между религией и рационализмом, то разве это не убедительное свидетельство в пользу решения и нынешней противоречия? Но дело в том, что в первом из этих двух столкновений нынешняя проблема просто не возникала а во втором она получила решения, которое было настолько действенное для своего времени и места, что сохранилось в веках и стало стержнем той проблемы, с которой озахиднюваний мир столкнулся в двадцатом столетии.
В столкновении между зачаточной философией и традиционным язычеством не возникало проблемы примирения сердца с умом, потому что не было общего почвы, на которой они могли бы зайти в противоречие. Суть примитивной религии — не вера, а действие; свидетельство согласия с ней — не принадлежность к конфессии, а участие в ритуальных действах. Примитивная религиозная практика сама является конечной целью, ее участникам и в голову не приходит заглянуть за пределы ритуалов, которые они выполняют, — чтобы доискаться истины, которую могут нести в себе эти ритуалы. Такие действа не имеют скрытый смысл извне сугубо практическим эффектом, его, как предполагается, должен произвести их надлежащее исполнение.
Итак, если в этом примитивном религиозной среде появляются философы, поставивших себе целью систематизировать окружающую обстановку человека в интеллектуальных понятиях, к которым применимы оценки «истинное» и «хулу», никаких коллизий не возникает, пока философ и далее выполняет свои традиционные религиозные обязанности; и в его философии не может быть ничего такого, что удержало бы его от этого, ибо традиционные ритуалы не имеют ничего общего с любой философией. Философия и примитивная религия сталкиваются между собой, не заходя в конфликт, и хотя бы один красноречивый и очевидный исключение из этого правила при ближайшем рассмотрении приобретает совершенно другую окраску.

Сократ в действительности не был жертвой-философом, погибший вследствие притеснений со стороны язычества. Исследование обстоятельств его смерти приводит к неопровержимо выводу, что это юридическое убийство стало одним из эпизодов жестокого политической борьбы враждебных друг к другу партий, вспыхнувшей после поражения Афин в Пелопоннесской войне. Если бы в числе Сократових учеников не было названо лидера афинских «фашистов», философ, по всему судя, умер бы в своей постели так же мирно, как умер Конфуций, его «аналог» в древнекитайской языческом мире.
Совсем иная ситуация возникла тогда, когда на кон выступили высшие религии. Действительно, эти религии смели и подхватили с собой нагромождение традиционных ритуалов, принятых в то время в обществах, где появлялись на свет новые конфессии, но, конечно, не в этой разрушения состояла их главная суть.

Характерной новой чертой высших религий было то, что требования к своим последователям они грунтувалы на откровениях, якобы изведанные их пророками, и поучения этих пророков, подобно философских постулатов, выставлялись как утверждение, предоставляемых до отметки «истинное» или "обманчиво. Таким образом истина становилась ментальной сфере, предоставляемой к спору, а следовательно возникало два независимых авторитетных источников: пророческие откровения и философская мысль, — и каждое из них претендовало на полное и безоговорочное господство на интеллектуальной ниве.

Поэтому мнение и откровения уже не могли жить и давать жить друг другу на прежних благоприятных принципах мирного сосуществования мысли и ритуала. «Истина», как теперь казалось, приобрела двух фигур, и каждая из них заявляла свои права на абсолютную и безраздельную прав. В этой новой, в землю заостренной ситуации было только два возможных выхода: соперники, представители этих двух пока сосуществующих разновидностей истины, имели или прийти к компромиссу или же вести между собой войну, пока та или иная сторона будет выбита с поля боя.

В столкновениях между эллинской и индийской философией, с одной стороны, и христианским, исламским, буддийским и индуистским откровениями с другой стороны пришли мирного урегулирования: философия молча согласилась прекратить критические рационалистические выпады против проповедей божественного откровения, получив взамен право изложения учений пророков надлежащей языке. Нет сомнения, что этот компромисс был заключен с чистой совестью обеих сторон, но нельзя не усмотреть, что проблема соотношения между научной и пророческой истинами он по-настоящему не решил.
Ожидаемое примирения этих двух разновидностей истины в новой области знания, получившей название теология, произошло только на словах, и религиозные догматы, освященные верой, неизбежно должны оказаться неустановившимися, так как в их шатком толковании истина оставалась такой же двусмысленной, которой они ее восприняли.

Это мнимом решения второго конфликта, переданное следующим поколениям, стало скорее препятствием, чем благоприятным фактором на пути к решению современного конфликта между религией и рационализмом в сегодняшнем озахиднюваному мире. А настоящего его решения дойти невозможно, пока не будет признано, что одно и то же слово «истина», когда его употребляют философы и когда его употребляют проповедники, касается не одних и тех же реалий, а представляет собой омоним для обозначения двух различных форм человеческого опыта.