Юрген Хабермас

23-03-2011, 13:37 | Раздел: Психология
Юрген ХабермасПеред дискутировать, я хотел бы точнее определить понятие коммуникации.

До сих пор мы принимали во внимание только те предложения, которые используются в высказываниях. Но на место языковых выражений можно поставить также действия, поступки, переживания и их воплощения. При взаимодействии людей эти (по крайней мере, три разновидности) языковых выражений и их внеязыковые проявления всегда связаны между собой. В молчаливом взаимодействия людей (действиях и жестах) языковые выражения существуют по крайней мере в снятом виде.

Во время разговора они выступают как коммуникативное действие (например, во время «разговора через забор в саду»), и, наоборот, взаимодействие, имеющее форму разговора (например, приветствия на улице или разговор между соседями), не может считаться коммуникативной действием без учета позамовного контекста. В дискурсе же необходимо обратить внимание лишь на языковые высказывания; поступки и состояние участников дискурса не является его составными частями.

Таким образом, мы можем различать минимум две формы коммуникации (или «языка»): коммуникативную действие (взаимодействие), с одной стороны, и дискурс — с другой. В рамках первой наивно, некритически допускают значения и смыслы с целью обмена информацией (необходим для действий опытом), в пределах дискурса становятся темой проблематичные претензии на значение и ни обмена информацией не происходит. Именно в дискурсе мы пытаемся путем обоснований вновь восстановить согласие, ставшей проблематичной в коммуникативной действия; в этом смысле я говорю о (дискурсивное) взаимопонимания. Взаимопонимание и имеет целью преодолеть ситуацию, возникшую из проблематичность претензий на значение, которое наивно предполагают в процессе коммуникативного действия: взаимопонимание ведет к дискурсивное вызванной, обоснованного согласия (что может дополняться традиционным пониманием этой проблемы.

Коммуникативное действие происходит в живой и нормативное обеспеченной языковой игре, в ходе которой высказывание всех трех категорий не только образуются по правилам, но и являются связанными между собой по правилу дополнения и подстановки. Консенсус, сопровождающая деятельность людей, касается как предложенного (объективного — Л. С.) содержания высказываний, так и мыслей, намерений; как интерсубъективной значимых взаимно ожидаемых поступков, сопровождающие наши высказывания, так и норм. Наивно принятые в процессе коммуникативного действия общие смыслы можно разделить на четыре сферы. А языковая игра идет нормально, когда действующий и говорит субъект строит свои высказывания так, что он:

а) может интенциональный сообщать и соответственно понимать прагматичный смысл межличностных отношений (которые можно вербализовать в языковых актах.
б) может интенщонально сообщать и соответственно понимать значение, смысл объективированное в предложениях содержаний высказываний;
в) не ставит под сомнение претензии на значимость тех мыслей, которые находятся в процессе коммуникации;
г) может признавать претензии на значимость каждой нормы действия, возникает в зависимости от обстоятельств.

Правда, в процессе взаимодействия люди создают меры против возможных проблемных ситуаций, ведь за относительно высокой восприимчивости повседневной коммуникации к ее нарушений вопросы и относительные в познавательном смысле ответа является нормальной составной частью коммуникативной практики. При прагматического нарушение консенсуса в сфере или возникают вопросы типа: Что ты имеешь в виду? Как я должен это понимать? Ответы на эти вопросы мы называем толкованиями, разъяснениями. Нарушение консенсуса в сфере может, наконец, привести к вопросам типа: почему ты это сделал, почему ты не поступил иначе? На эти вопросы мы отвечаем, оправдываясь.

Во-вторых, дискурс настаивает на вероятности претензий на значение, что должно обернуться тем, которые мы объявим экзистенциальные предостережение относительно предметов коммуникативного действия (вещей и событий, лиц и выражений) и будем дискутировать:
а) о состоянии дел, который может быть лучше или хуже
б) о рекомендации и предостережения, которые могут быть как подходящими, так и ложными.
Прежде чем рассматривать вопрос о возможности разницы между настоящим, истинным и ложным консенсусом, иными словами — претензии высказываний на истину, я мог бы объяснить смысл претензий на значимость норм.

В наивном предположении значение той или иной нормы действий и поступков содержится слишком далеко претензия, без которой никогда нельзя было бы достичь контрфактичнои силы естественного иммунитета против дальнейших разочарований. Я хотел бы исходить из того феномена, интуитивно каждый действующий субъект находится в конкретной, сегодняшней ситуации. Когда мы встречаем другой как субъект, а не как предмет, которым можно манипулировать, мы (неизбежно) считаем его наделенным здравым смыслом.

Мы можем только вступать во взаимодействие с другим человеком, встречать его в сфере интерсубъективности (как мы ее назвали), когда мы считаем, что этот человек может ответить на наши вопросы, дать отчет о своих действиях и поступках. Мы должны, если мы желаем относиться к другому, как к субъекту, исходя из того, что этот человек может сказать нам, почему она в конкретной ситуации ведет себя так, а не иначе.

Мы прибегаем к идеализации, особенно, когда дело касается нас, коды мы смотрим на другого субъекта глазами, которыми мы всматриваемся в самих себя; мы считаем, что другой, когда мы его спросим, сможет назвать такие же основания для действий и поступков, которые, по нашему убеждению, назвали бы мы сами, если бы кто спросил нас об этом. Такое интуитивное убеждение (ибо факт подстановки в ходе выполнения действия защищен от самого себя) можно описать в форме двух контрфактичних ожиданий: а) Мы ожидаем, что действующий субъект интенциональный придерживается всех тех норм, которыми он руководствуется. Ведь мы не можем в процессе взаимодействия описать подсознательные мотивы поведения иного.

Если мы это делаем, то, таким образом, мы оставляем сферу интерсубъективности и обращаемся с другим как с объектом, в отношении которого мы общаемся с кем Третьим, а не с ним самим. Это внутреннее, интенции-нальная ожидания включает, кроме всего прочего, признание того факта, что все позавербальни явления, безусловно, могут быть воплощены в языковых высказываниях, б) Мы также ожидаем, что действующий субъект руководствуется только теми нормами, которые кажутся ему справедливыми. Но мы неспособны ничего сказать о нормах прочего, которых он придерживается в процессе взаимодействия, когда он сам их не признает.

Относительно такого субъекта мы представляем себе такие общие принципы, исходя из которых его действия могли бы быть справедливыми. Это легитимирующих ожидания включает, среди прочего, предположение, что только те нормы (или общие принципы) в глазах действующего субъекта являются справедливыми, которые, по его мнению, выдержали бы обсуждения в непринужденной и неограниченном дискуссии. Мы убеждены, что каждый, наделенный здравым смыслом человек может выйти из проблемных ситуаций с помощью дискурса.

Оба контрфактичних ожидания, содержащие в необходимом для деятельности идеализации взаимные несправедливые обвинения, ссылаются на понимание, принципиально возможно в практическом дискурсе. Смысл претензий на значение норм деятельности заключается прежде всего в обещании того, что фактическая деятельность субъекта может происходить как ответственная деятельность разумного субъекта.
Следовательно, значение норм заключается в претензии на дискурсивная обоснованность: мы приписываем субъекту то, что он может сказать, либо норм он соблюдается и почему он считает эти нормы справедливыми; одновременно мы представляем себе, что субъект (и дискурсивно можем это показать ) не выполняет обе из названных условий, игнорирует соответствующие нормы, и его поведение меняется.

Мы знаем, что институциированная деятельность, как правило, не соответствует этой модели чистой коммуникативного действия, но мы не можем иначе — и всегда, вопреки фактам, поступаем так, будто эта модель настоящая. На этой неизбежной фикции основывается гуманное отношение людей друг к другу, то есть они как субъекты не являются друг другу чужими. Мы можем знать, что повседневная, существующая коммуникация (с которой мы и выводим отмеченную идеализацию) на самом деле отклоняется от модели чистой коммуникативного действия.

И кажется вполне реалистичным — воспринимать это отклонение как закономерный исторический процесс. Но как мы можем все же упрочить контрфактични ожидания? Этого можно достичь только на пути легитимации тех или иных норм, имеющих некоторое значение, а также посредством закрепления легитимирующих веры как систематической помехи обусловленной только процессом воления коммуникации. Претензия норм на обоснованность может осуществляться при помощи все легитимирующих картины мира.

Значение этой картины мира усиливается теми коммуникативными структурами, которые исключают стремление дискурса, так как они препятствуют трансформации всех позамовних образований в средства языка, а также препятствуют постепенным переходом от коммуникативного действия к дискурсу. Препятствия в процессе коммуникации, превращают в фикцию взаимные обращения к здравому смыслу, одновременно поддерживают ту легитимирующих веру, которая сохраняет эти фикции непроницаемыми. Это и является парадоксальным достижением идеологии. Она вызывает то невротическое беспокойство, на примере которого может исследоваться механизм искажения коммуникации.

Если идеологии действительности удается легитимировать нормы в значении якобы справедливых, то именно потому, что ее претензии на дискурсивное обоснование невозможно проверить; ошибочным является общий и независимый критерий, с помощью которого мы могли бы это делать, когда мы находимся в пределах идеологической сознательности и свободу дискурса для нас насильно приостановлено; об условиях дискурса мы говорим фактически только между собой.